Рядовой Рзаев

(Или исповедь, о том, как моя агрессия меня чуть не посадила!)

Май 1986 года, моя рота возвращается из Чернобыля в полк (в Киев) мне оставалось служить полгода. Я – дед! Я – герой! Я впервые за службу конкретно отличился - мой портрет на доске почета. Я чувствую радость, чувство исполненного долга перед Родиной, гордость - пилотка ни как не сидит на голове, она постоянно на затылке (я при делах), и мне море по колено!

Призыв на полгода раньше отправляют на дембель! Все! Я - самый главный в роте! Скрытый лидер! Меня все слушаются, уважают - солдаты, сержанты. Офицеры относятся как равному - с уважением (и заслуженно). Начинается в роте распределение должностей. До меня доходят слухи, что меня планируют на должность зам. ком. Взвода. Выше должности, по меркам срочной службы, - нет. Присваивают звание сержант. Меня потихоньку начинает заносить. Борзость повышенная появляется, может, поэтому назначают меня не зам. ком взвода, а командиром отделения. Легкое неприятное пятнышко на фоне того кайфа, той радости, той, наверно, вседозволенности, того знания всех ходов и выходов в армии.

Но жизнь идет – до дембеля пол года – «та на одной ноге» ,– выражение одного блатного из камеры, в которой я сидел.

Вот приходит новый призыв. Этот призыв большой – 40 или 50 человек, все как один не русские. Азербайджанцы, таджики, узбеки на 80% мусульмане. В какой то момент чувствую обиду, агрессию, раздражение за все те унижения перенесенные мной от дедов, когда был салагой.

 Надо добавить, что рота моя в полку негласно называлась «китайской» – отстойник для всякого сброда и недоделков, и в основном - это были мусульмане и на 80% они всегда состояли из узкоглазых, поэтому и «китайская». Сейчас анализируя, как Рзаев попал именно в мое отделение, понимаю, что я сам организовал себе это, не мог не организовать. Он сразу же стал выделяться. Не большой, но кряжистый, черные мусульманские глаза, в которых написано: мне все по хуй, резкие движения, и его сразу же клинило, если кто-то начинал на него наезжать, он сразу же мог сорваться, (психануть), выскочить из строя и пытаться убежать. Все остальные духи были серой массой, загнанной, вечно голодной, грязной, и все как один через месяц в армии становились беспрекословными животными, готовыми на любое приказание, он сопротивлялся всегда, везде, плохо говорил по-русски, пытался косить. – «Я не панымаэ» «Я не будэ это дэлать», он отказывался выполнять приказы не только сержантов, но и офицеров. Ротный единственный уважаемый мной офицер (капитан) беленел, не раз выдавая психопатическую реакцию на его ответы.

Все! Я разозлился не на шутку. И меня не надо было учить, что делать в армии в таком случае. И я чувствовал, что я должен был поставить его на место. Деды с моего призыва и на призыв младше только могли попиздеть, что он очень борзой и что в их время его бы закопали. Эти деды все были из той серой массы, которая после первого месяца в армии превратились в быдло не желающие сопротивляться, в грязных голодных подавленных зверьков. Я думаю, они понимали его (Рзаева) внутреннюю силу и не трогали его. А я смотрел на них (дедов) и мне было пакостно, трусливые шакалы гавкали из-за угла. Я однозначно не стал быдлом, я всегда дрался с моими дедами (если это можно назвать так – потому как в основном пиздили меня). Я сопротивлялся. Искал выходы, что-то придумывал, хитрил, но не сдавался. Во мне это было всегда, в углу, в тупике. Со слезами, с болью, в душе тупая радость, а я все равно не сдамся, и не сдавался, что-то придумывал.

И вот я почувствовал себя на переднем краю, обязанным его поломать (привести в порядок) во что бы то ни стало. 

Позже я узнал (не знаю насколько, правда) что он из Баку. До армии работал таксистом – то есть жизнь знал. Ну а когда еще позже в ночном наряде он в очередной раз отказался мыть полы у дежурного по полку. А этим дежурным был наш ротный, и ротного еле удержали когда он (ротный) взбеленел от отказа и выхватив пистолет из кобуры сказал ему что он его пристрелит сейчас же.

Я почувствовал, что меня перемкнуло к Рзаеву. Это была ненависть (агрессия) при любой мысли о Рзаеве, не говоря уже о том, что когда я его видел. В душе поднималась, какая то тяжелая муть из страха, ненависти, желания мстить, упрямства, и неотвратимости того, что я должен поставить его на место – желание этого что ли.

А Рзаев парень был не простой, пару раз у него отбирали лезвия, и я видел, что он с готовностью доставал лезвие в случае наезда, и грозился на наезжающего, а если не помогало, то ясно показывал, что порежет себя. И меня это не останавливало, я уже влетел в ненависть. В агрессии я был уже полностью.

И случай вскорости представился, батальон уехал на учения. В лес, на реку, в палатки, для дедушки Советской армии отдых. Начальства мало, свободы много. И вот как-то я перед строем объявлял расписание нарядов. При этом следил строго, чтобы Рзаеву достался самый плохой наряд (грязный, трудный). Он тут же в строю сказал «я не будэ идти в этот наряд» я подошел ебнул его пару раз в грудину. Он с готовностью вытащил лезвие из пилотки, показал мне, что применит его ко мне. Я взбеленел, пошел на него, он отбежал и быстро говор что-то по нерусски приставил лезвие к запястью, ясно показывая, что не отступит. Я отступил. Я объявил, что у молодых сегодня после ужина физ. Подготовка, кросс в лесу. Решил воспитание переложить на коллектив. В душе были агрессия, тревога (страх) желание мстить и решимость довести дело до конца.

И вот после ужина я объявил построение для молодых и направил строй в сторону леса. Не знаю, почему никто из офицеров не среагировал на это.

Приказал «бегом марш» их было человек 30. и я все время во время бега давал понять, почему они бегут, вместо того чтобы отдыхать. Я все время обращался – рядовой Рзаев как себя чувствуешь, нес какую то хуйню на тему солдатского братства, и ответственности друг за друга в бою. Орал громко с блатной хрипотцой, чтобы им было страшно, и понятно за кого страдают.

Пробежали 2 км, они уже выдыхались, потные и уставшие, на этом можно было бы ограничиться.

Но меня заклинило то ли от громких моих слов на патриотическую тему, то ли оттого, что Рзаев находил в себе силы шататься в строю, пытаясь убежать, и что-то огрызался, а его за ремень держали сослуживцы. Все я потерял в этот момент реальность, была  одна огромная ненависть к нему, и агрессия, которая кипела и обжигала все внутри.

Впереди я увидел огромную лужу. Скомандовал «рота лечь, ползком марш» направил их в лужу. Перед самой лужей начал ногами расталкивать молодых не причастных к торжеству, чтобы в луже побывал один Рзаев, лужа была большая 5 – 6 метров, но не глубокая, и во мне не было ни капли жалости к этому человеку, я шел над ним и орал, что он должен знать о службе. Увидев в каком, он состоянии вылез из лужи, я со страхом и болью почувствовал себя фашистом, издевающимся над советским военнопленным. Но это быстро прошло, все заняла ненависть (агрессия) к Рзаеву. Тут же глянув в его глаза, я понял, что он не сдается. Дальше я поднял роту и скомандовал «бегом марш». Вторая лужа – повторение. Третья лужа повторение. За спиной было уже наверно километра полтора этого ужаса. А Рзаев полз и матерился по-азербайджански. Моя ненависть к нему сделала еще один виток. На четвертой или пятой луже я решил добавить, снял с себя армейский ремень, помню хорошо – решил, что если бить его увесистой пряжкой, то останутся следы, а дальше подумал, да хватит для него и обратной стороны ремня, там тоже была железка (поменьше и полегче бляхи). И вот лужа, он по ноздри в грязи, я его бью по спине, хлещу и ору, ору что-то. Дальше снова пота подьем – бегом марш, рота лечь, ползком марш, не помню, сколько было луж, но бил я его ремнем и лежа и когда он бежал, бил, пинал, все это доставалось его спине. Когда он вынырнул из последней лужи, краем сознания я понял, что ничего не добился. Опять промелькнуло видение: фашист и русский. Солдат не сломленный, замученный, голодный. Грязный, и я был этим фашистом, плохо, стало плохо и муторно на душе. Рзаев был очень грязный, лицо как из кино грязное в потеках грязи, помню, отметил, что форму его уже не отстирать, нужна новая.

Все, наверное, я первый не выдержал этого ужаса, почувствовал, что ничего не добился, решил отставить, с мыслью и готовностью всегда вернуться к этому фильму ужасов. Я развернул роту и направил пешком в лагерь, ощутил ужас происходящего, ощутил, что я в тумане, вне реальности.

Сейчас анализируя происшедшее, думаю, это во мне мой маньяк – убийца действовал, и действительно, от убийства я был недалеко, но слава богу есть во мне то сдерживающее, что не позволило мне переступить эту черту. Это наверно тот здоровый страх, и я благодарен себе за это.

А дальше было дальше, в лагере я всех распустил, через 15 минут мне сообщили, что Рзаев исчез, из расположения, еще через время, мне пришли, сказали, что его нашли, и что он вскрыл себе лезвием вены на обеих руках, и что его будут везти в госпиталь в Киев. Помню страх и ужас – что все еще впереди.

Я не помню, чтобы меня кто-то ругал из офицеров, не помню, чтобы допрашивали, как-то все стихло. Через время рота вернулась в полк, и я узнал, что Рзаев не в госпитале, а в нашей полковой санчасти. Еще позже узнаю, что мне повезло, что не будут давать делу законный ход, что у нашего старшины жена работает в гражданском медпункте, и Рзаева зашивали не в госпитале (где обязательно вмешалась военная прокуратура), а в простой гражданской больнице. До сих пор не знаю, кому мне быть благодарному за это, то ли ротному, то ли старшине, что хватило мозгов повезти его в гражданскую больницу. А может самому Рзаеву, за его отношение к армии. За его похуизм, который на весах судьбы перевесил (но не намного) мой поступок.

Дальше еще тише, Рзаева я больше не видел, его перевели в другой батальон. Я, вспоминая тогда об этом, удивлялся, что меня не трогают.

Гром прогремел среди ясного неба, где-то в середине июля, как раз где-то на мой 22-ой день рождения. Ротный на простом построении роты обыденно дал распоряжения по роте, наряды, работы, громко по званию и по фамилии вызвал меня из строя. Я сделал два строевых шага, повернулся на месте лицом к роте. Он зачитал приказ! Я не помню мотивировку приказа (наверное, за превышения служебных полномочий), помню резкое: разжаловать, снять с должности, перевести и т.д. Помню окончание: - «Рядовой!», громко произнес ротный, дальше - моя фамилия и резкая, как удар бича, фраза - «Приказываю привести форму одежды в порядок!». Помню туман, в котором я пошел в гладильную комнату! … Помню, как я срезал лычки с погонов с жалостью - мне нравилось быть сержантом. Страх и ужас происходящего! Позор! Угнетенность, желание остановить это кино!, стыд за свой поступок, все решил тогда я - хуй вам всем в жопу! Не буду я больше служить образцово - добуду как-нибудь эти месяцы до дембеля и забуду этот страшный сон! Я замкнулся, ушел надолго в себя! Навалилась тоска, обида. Было мало желания общаться. Позже пришло чувство своей никчемности, что жизнь моя - гавно, а этот случай только подтверждение этому. Наверно, хорошо, что это была армия, постоянная занятость - работа, наряды и т.д. не давали мне глубоко и часто копаться в себе, и через пару месяцев как-то попустило. Но помню, одно чувство моей никчемности подтолкнуло меня на шаг. Я пошел к комбату и попросился в Чернобыль в третью командировку, хотя имел право там больше не появляться. В какой то степени - это была для меня война. Я сам себе назначил «искупить кровью поступок» - видно глубока была ненависть у меня к себе.

Но меня туда не послали, а через время - пришел дембель. Вот такая история.

Где ты Рзаев? Прошло 20 лет? Жив ли? Как живешь? Как на твоей судьбе отразился мой поступок?

Если можешь, прости!

 

---

Запись на прием: Мы временно не работаем. Следите за объявлениями.

Другие виды услуг: -