Северная «отмороженная»

                                                                                                                              “Увезу тебя я в тундру,

                                                                                                                               Увезу к седым снегам…»

 

        1 сентября 1976 года я иду в 6-й класс в Норильске. Тут история во многом повторилась. Опять инструктаж. Мать: «Я потеряла твое личное дело. Иди, жизнь тебе дала новый шанс». Был энтузиазм, желание. Я тогда не знал, что шансов в жизни еще будет много, и все их я буду «просирать» торжественно и тяжело. По началу действительно дела шли неплохо. Я попал в новую школу, в классе многие не знали друг друга. Как-то пытался отвечать, учиться, завел себе друга – самого здорового и мускулистого второгодника, прямолинейного и тупого (меня всегда тянуло к изгоям). Намеренно, через «не хочу» вступал в драки. Заимел в классе мало-мальский авторитет, потом с треском потерял его…

Пожалуй, все началось с учебы. Ясно помню ступор, нежелание учить. Я не мог заставить себя сесть за уроки, находил тысячу причин заниматься чем-то другим или просто тянул с тоской время. Чуть позже это переросло в тревогу, которую испытывал,  если мне не хотелось учить уроки. Школа для меня и сейчас – кошмар. Невыученные уроки – значит, обязательно тревога по утрам. Мать вызывают в школу – страх. Если до вызова 2-3 дня, мысль: вот, скоро придет весь этот ужас! А главное, мать и учителя все равно меня не поймут. Тяжелые, подавленные состояния в школе помню очень часто (как я выдержал, не знаю).

Тревоги и страхи были моей реальностью. После армии я начал бороться с ними. А осознал, что это неправильно, только после 30 лет. Но там была водка (лекарство от всего)…

Тем временем меня «нашел» главный школьный хулиган Валера Ерохин. Это имя и фамилию буду помнить всю жизнь. Если бы встретил его, с удовольствием дал бы ему в зубы! Или, может, сейчас он мучается за свое прошлое и не знает, что с ним делать?

А тогда на горизонте появился Ерохин – и все с новой силой обрушилось на меня, как в Сибири. Вспоминаю разговоры матери про «суицид» (видно, она догадывалась о моем состоянии, но ничего не могла или не хотела сделать)… Несколько раз в день я ощущал панику, убийственный ужас, мурашки по коже, стыд, неконтролируемую ярость, слезы… Господи, взрослый не выдержал бы всего этого!

Стыд, который я принес во взрослую жизнь, – это понимание, что я трус, и все вокруг это знают. Стыдно было, что я тупой на уроках, слабый на физкультуре (подтягивался 2 раза на турнике) – Квазимодо во мне начинал себя ненавидеть.

После 6-го класса меня по блату пристроили в пионерский лагерь. Он был необычный: северные дети уезжали туда на все лето в конце мая, когда в Норильске еще кое-где лежал снег. Этот лагерь стал для меня настоящей отдушиной. Весь отряд был из другой школы, старше меня на год и, наверное, впервые за много лет я почувствовал себя нормальным (у меня была природная доброта, чувствительность, я оказался не на последнем месте в отряде, взаимоотношения были дружескими). Я стал всеобщим любимцем и мне дали ласковую кличку «Антошка» (герой популярного мультфильма того времени). Я с лихвой отрабатывал доверие: по-хорошему был для всех «клоуном», не жадничал, забыл школьное горе, старался проявлять чуткость и доброту к этим ребятам.

У меня даже появилась первая любовь. Я понравился одной девчонке (о, эти первые романтические приключения, чистые, детские, нежные!). Причем, не я был инициатором наших встреч. Через других детей, через лидера нашего отряда мне передали, что я нравлюсь одной девчонке, и она не прочь со мной встречаться. Это был кайф! Первые незнакомые мне волнения, ответственность, чувство серьезности этого шага, первое признание в любви… Я зашел в умывальник – она там что-то стирала. Я без долгих объяснений попросил ее руки, взамен предложил свое сердце. С этого момента все знали, что мы встречаемся (обручились). Кайф, кайф!

В лагере я совершил еще один по-настоящему мужской поступок. Весь 6 класс я бредил баскетболом. Хотел играть не только в школьной команде. Высшей мечтой было записаться ДЮСШ. В городе их было две. И какое счастье – ребята из одной приехали в наш лагерь! Я упросил тренера разрешить мне бегать с ними на зарядку (я кайфовал от баскетбола). Весь мой отряд спал, а я в 8 утра поднимался и бежал со спортсменами. Причем, многие из них были немного старше меня. Это был не «бег за здоровьем», а осознанное желание показать себя тренеру, чтобы он меня взял в ДЮСШ. Помню, наш вожатый при всем отряде сказал, что он мной гордится за то, что я бегаю на зарядку (поставил меня в пример, кайф!).

Здесь же, в лагере я открыл для себя еще один кайф – книги. Мне дали почитать затрепанный томик Конан Дойля «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» – это было для меня откровением (сколько мать до этого билась: «Читай, читай!» – нет). Но теперь в свободное время я брал книгу – и понеслось! Это было как захватывающее видение – яркое, красочное, сильное, неповторимое. Я читал часами, увлекался, был полностью в книге, приходил в себя только тогда, когда затекали ноги или спина. (Только позже я понял – жизнь меня подготовила, что где-то надобно отдыхать мозгу – и он нашел, где). Лагерь вспоминаю как светлое пятно в моей жизни.

Но недолго музыка играла… 27 июля утром вместо завтрака мне почему-то сказали, чтобы я, мол, отправлялся к директору лагерей. В той местности их было много, и все они принадлежали Норильскому горно-металлургическому комбинату. Я еще подумал: «Почему не к нашему директору, а к самому главному?»

Он начал издалека: «Саша, в твоей семье произошло несчастье». В голове, как пули, полетели мысли: мама? Отец? «Погиб твой старший брат», – продолжил директор.  Я заплакал, но, помню, слез почему-то не было. Ощутил облегчение: это произошло не с отцом и не с матерью. Яркого горя не было. Я даже чувствовал вину, что не убиваюсь. И нравилось, что окружающие, наконец, уделяют мне повышенное внимание. Я играл эту роль самозабвенно, мне нужна была эта ласка – даже такой ценой. Горя не было – просто все начало плыть, как будто я не выспался. Помню моего дядьку: он посадил меня на самолет в Норильск. Помню, как зашел в квартиру, где обезумевшая от горя и успокоительного мать, плохо понимая, что происходит, увидев меня, начала не плакать – стонать, выть, мычать, как животное...

Брату 7 ноября исполнился бы 21 год. Он был однозначно лучше меня. Я это понимал, ощущал очень многие годы. И было больно, что он погиб, а не я.

Я отпросился на улицу – квартира давила. Сидел во дворе и ждал, когда брата привезут из морга. А потом кто-то позвал: брата уже привезли… Как?! Ведь я сидел возле подъезда неотлучно. Возникло ощущение, что схожу с ума. Но все оказалось просто: брат был в. 2 метра ростом, широкий в плечах (пловец) – не в пример мне, широкожопому. Его гроб не вошел бы в подъезд, поэтому пришлось подать в окно, а наши окна выходили на другую сторону дома.

Помню этот жар: сейчас я его увижу! Мы не были с ним близки. Не бил он за меня морды, не тягал везде за собой. Для него я, наверное, был обузой (стукачом малым, который мог рассказать матери, что он курил за сараем). Но тоска по брату сидела во мне долго. Мне казалось, что мы бы сейчас начали понимать друг друга… Нет, не так: он бы меня допустил до себя, мы были бы вместе, и все стало бы хорошо!

И вот вхожу. Он в гробу. Я его не узнал: это не он! Двухметровое тело, красивые руки, его костюм… Но это – маска, обтянутая чем-то похожим на кожу. Он был огромный, даже гроб ему делали по особому заказу. Мать ползает по его ногам. Стоят люди, коллеги матери – и все молчат. Легче стало, когда привезли его на Украину, в Донбасс, и там бабки-плакальщицы стали выть (хороший жизненный прием психотерапии). Помню белую рубашку, которая постепенно становилась светло-бурой: тело выделяло на сукровицу. Смерть брату досталась страшная. Его, молодого техника-строителя, назначили мастером участка. В конце дня, когда многих уже не было на рабочих местах, он из молодого рвения пошел проверить: все ли работяги сделали правильно, все ли в порядке? В котловане была залита опалубка, из нее торчали арматурины толщиной чуть меньше черенка лопаты. Брат ступил на какую-то доску на строительных лесах, которая была прибита гвоздем не сверху, а снизу. Она не выдержала его веса, и он упал на арматурину… Позже, подслушав разговор двух взрослых, которые помогали нам везти брата на Украину, я понял, что если бы его нашли раньше, он бы наверняка остался жив. Если бы…

Все в шоке бегали вокруг него – не знали, что сделать. Пока приехали врачи, автогеном срезали этот штырь, а потом, твари безмозглые, вынули его сами, протащив через тело кусок грязного железа. Брат жил еще 3 дня и, не приходя в сознание, ушел в вечность. Долго мне казалось, что он разведчик: вернется и увидит, какой я молодец, сам справляюсь с этой жизнью… Позже брат стал для моим крестом на Голгофе – меня с ним всегда сравнивали, особенно мать. Сравнения были не в мою пользу, да еще и со слезами.

Помню, как прилетели мы в Москву. Нас долго не могли определить на рейс в Украину. Предложили лететь одним, а гроб с телом пообещали отправить чуть позже. Уставшая и затихшая мать только тихо, тихо заплакала и застонала. И нас таки отправили на Украину вместе с братом.

Папик был хмур и опечален, но от обычного моего папашки мало чем отличался. Только одно меня поразило – может, это и было выражение его любви ко мне? На следующий день после похорон я общался с ребятами во дворе дома. Отец подошел, дал мне денег, тихо сказал: «Сходи в парк, там есть всякие качели»… И то, наверное, это мать ему подсказала. Что там со мной происходит – ему всегда было до лампочки. Позже, во взрослой жизни, когда я стал заниматься криминалом, отношение блатных: «Ты никому не нужен», – не очень-то меня удивило. Я начал оббирать детей, пожилых людей, бабушек. Их даже больше, потому что таких грабить легче. И тогда уже была водка, которой я глушил совесть. Два года каждый день вставал утром и шел отбирать деньги – просто ходил на работу.

        И вот 1 сентября 1977 года я пошел в 7 класс. Похоронили брата – на мне какая-то ответственность, я чувствую себя выделенным (если бы не смерть брата, то это было бы хорошо). Вокруг много середнячков, я не из того теста,чтобы перебиваться в их числе. Я стал классным клоуном, возмутителем спокойствия (шутки,  едкие замечания на уроках, эпатажные выходки). Как чертик из коробки. Фраза учителя или ученика – сразу же пять моих… И общий  хохот. Кайф: меня одобряют и поддерживают.

Учителям это не нравилось, меня часто выставляли из класса и причислили к «трудновоспитуемым». Мать стали вызывать в школу с нотациями из-за моего поведения. Бедная мать, я только сейчас могу себе представить: горе по старшему сыну, а тут младший оболтус со своими «кониками»! Они костерили меня вдвоем с классной руководительницей. И «классная», которая выставила собственного мужа, говорит: «По-видимому, у вас в семье не все в порядке раз Боря так себя ведет в школе». Да кто она такая с такими высказываниями! Гнев и досада в глазах матери – и понимание, что во всем виноват я, и меня скручивает от стыда. А одноклассники привычно ждали от меня шоу, и я уставал от этого – как от работы, обязанности.

Еще я ко всем приставал: как они ко мне относятся? Хотел услышать хорошую оценку себя и своего поведения. Начал унижаться, заискивать, поддаваться, чтобы обо мне было хорошее мнение даже у плохих людей. Все во мне кричало: «Люди, я хороший!»

Квазимодо, я ненавижу тебя! Твой горб вырос, он родом из детства. Именно тогда я начал потихоньку «хлестать себя по щекам», самому себе говорить, что я недоумок, баран рассеянный. Давал пару раз «молотком» по тупой никчемной башке – и отвлекался, через полчаса смотрел на все это легко и даже с радостью.

В 7-м классе в стене страха, горя, тревоги добавился еще один большой кирпич – глыба «Ероха». Похоже, он просто подытожил все мои проблемы. Мой ровесник, второгодник, хулиган и дешевка. Сейчас я понял, что страх он нагонял только на тех, кто позволял его нагонять. По-моему, в его семье пили беспробудно.

Как я его ненавидел! Это была радуга ненависти – совершенно тупикового чувства. Уже тогда у меня начались «мультики» – рождались страшные, жестокие видения моей мести Ерохе. Одно его имя, один его образ, одно упоминание о нем приводило в шок. Бил он меня серьезно всего лишь два или три раза. Но он любил мой трепет перед ним, мою панику, мою тревогу – видел их за километр и питался ими. Проходя мимо, обязательно давал пинка или подзатыльник, бил сзади под ребра – и по его лицу расплывалась довольная ухмылка.

С Ерохой оркестр жизни зазвучал жуткой музыкой. Прелюдия – волнение, возникавшее сразу после пробуждения. Как бы флейта, запевавшая потихоньку, нежно, но постепенно перераставшая в пионерский горн – дребезжащий, громкий, противный, от которого никуда не деться. Мать: «Да сколько я могу тебе повторять: Боря, вставай!» – а у меня уже звучит флейта тревоги и звуки горна, зовущие в бой, Фоном – виолончель с тяжелыми нотами траурного марша: «Уроки не сделаны». Пам, пам, пабампам… А на улице минус 40. До школы идти ровно три минуты, но пока дошел – ресницы примерзли к шарфу, и спина под шубой мокрая, потому что ветер в лицо такой, что идешь согнувшись, почти касаясь руками земли. И не дай Бог увидеть Ероху, когда пришел в школу. Музыка моего оркестра превращалась в какофонию, каждый инструмент звучал громко и фальшиво, как будто глухие дети ради забавы водят смычками по струнам.

Круг замкнулся. Его я перетащил во взрослую жизнь – чье-то лицо, походка, слова, жест могут включить во мне этот «оркестр» с далекими отголосками Ерохи и школы, повергнуть меня в ужас или, по крайней мере, разбудить флейту тревоги. Да пошло оно все… Я устал от этого, я хочу простить тебя, Ероха, и отпустить с миром. Я хочу простить тебя, седьмой класс, отпустить с миром!

Моя раненая душа и начала искать эликсир спасения. После института однозначно им стала водка, а в школе – книги и онанизм

---

Запись на прием: Мы временно не работаем. Следите за объявлениями.

Другие виды услуг: -